Преемственность или искажение : «круглый стол» критиков и защитников наследия ап. Павла
Пытаясь осмыслить истоки христианства, исследователь неизбежно наталкивается на невидимую, но глубокую трещину между Евангелиями и Посланиями ап. Павла. С одной стороны — живой, поэтичный голос Иисуса, с другой — властный, системный и богословски сложный голос Павла Тарсянина. Был ли апостол верным продолжателем дела своего Учителя, или же он стал создателем совершенно иной религии, заслонившей или исказившей собой первоначальную Весть?
Этот вопрос давно расколол библеистику на два непримиримых лагеря. Чтобы избежать соблазна предвзятости, мы не станем выносить поспешный приговор. Вместо этого мы пригласим к открытой дискуссии тех, кто посвятил жизни препарированию этой исторической загадки. Пусть на нашей виртуальной «сцене» сойдутся ученые -историки, текстологи и психологи, известные своей честностью и бескомпромисностью , а роль беспристрастных свидетелей займут мыслящие, сомневающиеся читатели, которые ищут подлинные истоки нашей реальности.
Итак, слово «защитникам» — выдающимся христианским ученым и « критикам» - представителям разных школ от еврейских исследователей до эсхатологов, психоаналитиков и радикальных критиков.
Оборону наследия Павла держит триумвират конфессиональной науки, чьи имена в академическом мире стали синонимами эталонной принципиальности и глубочайшей честности:
Э. П. Сандерс — патриарх современной библеистики , оксфордский профессор, совершивший революцию концепцией «Нового взгляда» и вернувший Павла в живой контекст его эпохи.
Джеймс Данн — британский богослов и теолог, чья безупречная текстологическая честность признана всем научным миром.
Н. Т. Райт — выдающийся библеист, профессор Кембриджа и Оксфорда, бывший англиканский епископ Даремский, признанный главным и самым глубоким идеологом павлианского наследия в XXI веке.
Им противостоят представители четырех направлений независимой критики , каждый из которых пожертвовал карьерой, статусом или покоем ради исторической правды.
1.Последовательная эсхатология и историко-критическая текстология
Барт Эрман -профессор филологии , признанный во всем мире титан текстологии Нового Завета,
Дэйл Эллисон - профессор Принстонской богословской семинарии, один из главных мировых авторитетов в исследовании исторического Иисуса.
2. Философия этического христианства и абсолютный моральный закон
Лев Толстой — великий русский писатель и религиозный мыслитель, выбравший узкую дорогу личной нравственной честности и отказавшийся от титулов ради евангельской правды.
Серен Кьеркегор- датский философ и теолог, глубоко верующий христианин, невероятно близкий по духу Толстому .
3. Историческая иудаика и контекст Второго Храма
Геза Вермеш -всемирно известный знаток свитков Мёртвого моря и профессор Оксфордского университета, вернувший библеистику на твёрдую почву Иудеи I века.
Хаям Маккоби -выдающийся британский талмудист, глубокий знаток раввинистических текстов, отстаивающий строгую логику еврейской традиции.
Давид Флуссер- израильский историк, профессор университета в Иерусалиме .
4. Историческая психобиография и психология
Герд Людеманн - знаменитый немецкий библеист, ставший в академическом мире эталоном бескомпромиссной научной честности и пожертвовавший профессорской кафедрой ради правды.
Фридрих Ницше - немецкий философ и психолог культуры, сделавший беспощадную искренность своим главным экзистенциальным проклятием и бескомпромиссно препарировавший волю к власти
Раунд 1: Эсхатологический тупик
Первая точка невозврата в споре о преемственности — это время. Чего именно ждал Иисус, и что пришлось делать Павлу, когда стрелки часов истории продолжили свой привычный ход, вопреки всем ожиданиям?
Слово предоставляется Барту Эрману, который непоколебимо стоит на позициях последовательного эсхатологизма. Для Эрмана Иисус — это прежде всего апокалиптический пророк, который был искренне убежден, что Бог вмешается в историю и уничтожит зло ещё при жизни текущего поколения. Но Иисуса распяли, а космический переворот так и не наступил. Эрман, проявив академическую честность и найдя в себе мужество порвать с собственным фундаменталистским прошлым ради исторической правды, убежден: Павел столкнулся с жестоким кризисом несбывшихся пророчеств и был вынужден спасать движение, переписывая смыслы на ходу:
«Иисус проповедовал близкое наступление Царства Бога на земле. Он не собирался основывать новую религию или институт Церкви, потому что времени просто не оставалось. Павел же, столкнувшись с тем, что конец света задерживается, совершил радикальный теологический маневр. Он перенёс акцент с вести Иисуса (о Царстве) на весть об Иисусе (о Его смерти и воскресении), фактически построив христианство на фундаменте несбывшегося ожидания».Источник: Барт Эрман, монография «Иисус, апокалиптический пророк нового тысячелетия» (Jesus: Apocalyptic Prophet of the New Millennium),1999 г.
Суть критики от лица эсхатологов: Павел столкнулся с колоссальным кризисом — «задержкой Парусии» . Поскольку мир не погиб, а Иисус умер, Павлу пришлось экстренно изобретать теологию, которой у Иисуса не было.Иисус говорил: «Покайтесь, скоро суд». Павел вынужден говорить: «Суд откладывается, но смерть Христа уже победила грех космически, а мы пока строим Церковь». Павел перенес эсхатологию из внешнего мира внутрь верующего (мистическое соучастие в смерти Христа), превратив скорую катастрофу в затяжной теологический процесс.
Этот тезис о «вынужденной подмене» встречает мощное сопротивление со стороны Н. Т. Райта. Райт категорически отказывается видеть в Павле растерянного «кризис-менеджера». С точки зрения Райта, Павел не «переписывал» учение Христа из-за разочарования, а транслировал главное: Царство Бога действительно наступило, но не через уничтожение вселенной, а через Воскресение Иисуса. Райт утверждает:
«Павел не изобретал христианство заново из-за "ошибки" Учителя. Для Павла Воскресение Иисуса и было тем самым долгожданным апокалипсисом, началом Нового Творения посреди старого мира. Павел не заменял весть Иисуса — он объяснял её космический масштаб. Церковь для Павла — это не временное убежище в затянувшейся истории, а авангард Божьего Царства, которое уже ворвалось в реальность».
Источник: Н. Т. Райт, фундаментальный труд «Воскресение Сына Божьего» (The Resurrection of the Son of God), т. 3, 2003 г.
Апологеты в лице Райта убеждены: Павел совершил не подмену, а гениальное развёртывание метафоры Иисуса, переведя её на язык вечности.Иисус говорил: «Царство Бога пришло, границы Израиля расширяются, Бог возвращается в Сион».Павел говорит то же самое, но на языке свершившегося факта: «Бог вернулся, Он победил силы зла на кресте, и теперь Его интернациональное Царство строится на земле через общины верных».По Райту, Павел не заменял проповедь Иисуса. Иисус был семенем, а Павел — архитектором, который переводил историю Израиля, завершившуюся на Иисусе, в практическую плоскость для мировой империи. Фокус Павла — это не «уход на небо», а новое творение здесь, на земле.
Итак,критики настаивают, что перед нами — классическое богословское оправдание исторического тупика. Защищая Павла от обвинений в фальсификации дат, современный апологет волей-неволей вынужден оправдывать откровенное теологическое маневрирование, сглаживая углы там, где Эрман видит очевидный крах первоначальных ожиданий.
Перед каким вызовом этот спор ставит нас сегодня? Был ли Павел верным толкователем великой тайны Воскресения, успевшим объяснить затянувшуюся историю, или же он — гениальный мистификатор, который перенёс весть Иисуса в бесконечность, превратив историческую ошибку иудейского пророка во всемирный миф о спасении и подменив честное признание тупика новой догмой? Пусть решит читатель.
Раунд 2: Великий этический раскол
В самом центре этического раскола лежит фундаментальный вопрос: чему учил Иисус — прямой и бескомпромиссной правде здесь и сейчас, или же Павел был прав, создавая сложную систему компромиссов ради выживания веры в веках?
Слово предоставляется Льву Толстому, который обращает свой гений против павловских методов миссии. Для Толстого Иисус — это кристальная, прозрачная честность Нагорной проповеди, не знающая никаких уловок. Толстой обвиняет Павла в откровенном тактическом коварстве и манипуляциях ради расширения своей сети влияния. В глазах яснополянского старца апостол предстает религиозным функционером, который хитрил, бегал по городам и вербовал нужных людей. Толстой указывает на конкретный исторический шаблон Павла — использование синагог:
«Павел увлек христианский мир от учения Христа к вере в догматы, от делания добра к рассуждениям о спасении... Прибывая в новый город, он без зазрения совести пользовался статусом фарисея, чтобы войти в синагогу. Иудеи, не подозревая о коварстве, доверчиво предоставляли ему священную трибуну — а Павел использовал это гостеприимство, чтобы прямо с их кафедры раскалывать общину изнутри. Эта готовность быть "всем для всех" — прямое предательство абсолютной честности Иисуса, который никогда не маскировал свои намерения ради выгоды».
Источник: Л. Н. Толстой, трактат «Почему христианские народы вообще и в особенности русский находятся теперь в бедственном положении», 1906 г.
Этот этический удар принимает на себя Н. Т. Райт — главный адвокат апостола в современной библеистике. Райт категорически отказывается видеть в Павле циничного манипулятора или хамелеона. Он доказывает, что Толстой судит о Павле поверхностно, не понимая масштаба его миссии. Райт выстраивает защиту на совершенно ином уровне:
«Толстой видит в действиях Павла коварство, потому что сводит христианство к простому моральному кодексу. Но Павел понимал: Иисус пришёл не просто прочесть лекцию о честности, Он изменил реальность, сокрушив стену между иудеями и язычниками. То, что Толстой называет "хамелеонством", для Павла было бременем служения, колоссальным интеллектуальным трудом по переводу вести о спасении на языки разных культур. Павел шёл в синагоги не разрушать, а объявить своим братьям, что пророчества исполнились. Его готовность стать "всем для всех" — это не иезуитство прагматика, это предельный отказ от собственного эго ради того, чтобы весть Христа стала доступна всему миру».
Источник: Н. Т. Райт, монография «Павел. Биография» (Paul: A Biography), гл. 9–10, 2018 г.
Апологеты в лице Райта убеждены: Павел проявил высшую форму гибкости, сохранив учение для вечности. Однако, защищая это теологическое хамелеонство, Райт неизбежно попадает в ловушку собственной логики. Пытаясь представить изощрённую тактику и уловки в синагогах как «бремя служения», современный адвокат Павла волей-неволей подрывает собственный авторитет честного, принципиального и нелицемерного учёного. Спор переходит в плоскость вечного этического тупика: можно ли оправдать лукавство великой целью?
Перед каким вызовом этот конфликт ставит нас сегодня? Кем предстает Павел перед судом нашей совести — верным строителем Церкви, спасшим весть Христа через вынужденную дипломатию, или же ловким иезуитом диаспоры, который заразил христианство вирусом компромисса и лицемерия ради власти над умами? И готовы ли мы вслед за его современными защитниками признать, что ради высшей цели честность перестаёт быть обязательной? Пусть решит читатель.
Раунд 3: Иудейский контекст
Третий, самый болезненный узел дискуссии завязан вокруг национальных и религиозных корней. Кем был Иисус по отношению к закону своего народа, и какую роль сыграл Павел в том, что пути иудаизма и христианства разошлись навсегда, проложив дорогу к векам гонений?
Слово предоставляется выдающемуся исследователю свитков Мёртвого моря Гезе Вермешу и еврейской исторической школе. Их общая позиция— возвращение Христа на твёрдую почву Палестины I века. Для них Иисус — это исключительно галилейский пророк (хасид), верный сын Торы. Вермеш и его коллеги убеждены: Павел совершил теологическое преступление, заложив фундамент под будущую трагедию еврейского народа. В Первом послании к Фессалоникийцам апостол выносит приговор соплеменникам, который станет фундаментальным основанием для будущих погромов:
«...Иудеев, которые убили и Господа Иисуса, и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем людям противятся...» (1 Фес. 2:14-15).
Для критиков эта страшная формула — «убили Господа» — и есть точка невозврата. Павел противопоставил Нагорной проповеди Иисуса свой собственный гнев, дав будущим поколениям идеальное метафизическое оружие. В своем главном исследовании Геза Вермеш пишет:
«Иисус из Назарета всю жизнь оставался верным сыном своего народа, чья весть была обращена к "потерянным овцам дома Израилева". Павел же — человек эллинистической диаспоры — совершил насильственный разрыв: он превратил земного галилейского пророка в космического "Христа" греческих мистерий, отрезав движение от его живых корней».
Источник: Геза Вермеш, исследование «Иисус-Иудей» (Jesus the Jew), гл. 1, 1973 г.
Глубина этой исторической подмены простирается ещё дальше — в область отречения от самой священной идентичности. Язычники в далёких провинциях империи могли не осознавать всей сакральной тяжести происходящего, но подлинный иудей прекрасно знал то, чего они знать не могли. Он досконально понимал, что означает знак Обрезания для еврея, начиная с Авраама. Это был вечный, нерушимый, скреплённый кровью Завет с Творцом.
Именно на это вероломство указывает британский талмудист Хаям Маккоби, выдвигая свою гипотезу о тотальной фальсификации. Психологическую логику Маккоби можно понять: для него как для знатока традиции очевидно, что рождённый в Завете иудей просто не мог с такой бешеной, фанатичной страстью настаивать на отмене Обрезания и объявлять Тору «проклятием». Из этого тупика Маккоби делает радикальный вывод — все рассказы Павла про «еврея из евреев, фарисея и обрезанного в восьмой день» являются грандиозной выдумкой. Выдумкой ради одной всепоглощающей цели — ради абсолютного лидерства, стремления занять место Иисуса и превзойти Его. В своей книге Маккоби заявляет:
«Павел предстает эллинизированным чужаком, мастером махинаций, который сфальсифицировал свои корни и использовал синагоги как плацдарм для уничтожения иудаизма изнутри, создавая религию мести прежнему Израилю».
Источник: Хаям Маккоби, книга «Павел и изобретение христианства» (Paul and the Invention of Christianity), 1986 г.
Однако здесь внутри самой еврейской школы разворачивается яростный спор, и Маккоби отвечают его же коллеги, движимые академической честностью. Крупнейший израильский исследователь Давид Флуссер и историк Паула Фредриксен решительно отвергают эту гипотезу. Они указывают на то, что выводы Маккоби недостаточно аргументированы, лишены серьёзной текстологической базы и могут быть отнесены лишь к его личному, глубоко эмоциональному мнению. Трагедия, с точки зрения Фредриксен, заключается вовсе не в заговоре «языческого шпиона». Напротив, Павел был иудеем до мозга костей, мыслившим в категориях еврейской апокалиптики. Но именно его ослеплённый ревностью гнев человека диаспоры, готового стереть собственные принципы и стать «всем для всех» ради уловления масс, и запустил механизм отторжения собственного народа.
Источник: Паула Фредриксен, монография «Павел: апостол язычников» (Paul: The Pagans' Apostle), 2017 г.
Попытку защитить апостола со стороны христианской библеистики предпринимают Э.Сандерс и Джеймс Данн, создатели «Нового взгляда на Павла»:
«Павел действовал в условиях жесточайшего экзистенциального цейтнота. Его тактика — это не коварство манипулятора, а отчаянная попытка спасти мир, убрав этнические барьеры внутри общины. Он был готов на компромиссы с Законом ради высшей цели, но антисемитизм — это грех исключительно поздней теологии, вырвавшей его слова из контекста».
Источник: Джеймс Данн, монография «Новый взгляд на Павла» (The New Perspective on Paul), 2005 г.
Но история показала, что контекст забылся, а страшные слова остались. Павел стал той самой скалой, на которой в будущем была построена доктрина ненависти.
Так кем же был Павел в этом ключевом раунде истории? Невольным заложником собственных писем, которые были перетолкованы языческим миром, или же он сам, ведомый обидой и ревностью, сознательно открыл этот ящик Пандоры, превратив синагоги в трибуну для «внутрисемейного» раскола? Пусть решит читатель.
Раунд 4: Природа Дамасского «обращения»
Немецкий библеист Герд Людеманн пытается объяснить Дамасский переворот Павла через призму классического психоанализа. Людеманн — человек, который буквально пожертвовал своей карьерой, престижной кафедрой Нового Завета в Гёттингене и статусом, отказавшись подгонять исторические факты под церковные догмы. По его версии, основой всего христианства Павла является личная галлюцинация на пути в Дамаск, вызванная глубоким психологическим конфликтоом. Павел страдал от «комплекса преследователя»: он фанатично гнал христиан, но подсознательно его тянуло к ним. Психика не выдержала чувства вины, результатом чего стал психотический срыв -видение света и голоса. Таким образом, вся теология Павла о «спасении только по вере» — это лишь проекция его личного излечения от невроза вины перед Торой, которую он навязал всему миру вразрез с реальным Иисусом
«Христос явился Павлу в виде галлюцинации... Этот опыт стал результатом глубокого подсознательного конфликта, в основе которого лежало неосознанное чувство вины Савла Тарсянина перед теми, кого он гнал».
Источник:Герд Людеманн, исследование «Что на самом деле произошло с Иисусом?» (What Really Happened to Jesus?), 1995 г.
Однако эта попытка превратить Павла в кающегося невротика наталкивается на сопротивление со стороны самого яростного критика христианства — Фридриха Ницше. В своем «Антихристе» Ницше категорически отказывает Павлу в каком-либо «чувстве вины» или слабости, уличая его в фундаментальном лицемерии. Для Ницше Павел — это не жертва галлюцинаций, а холодный и абсолютно гениальный архитектор новой реальности, двигавшийся чистой волей к власти. Савл гнал общину с абсолютной и ясной уверенностью в своей правоте, и на дороге в Дамаск он пережил не приступ раскаяния, а вспышку озарения — он понял, как использовать эту веру, примерив на себя маску смирения:
«Павлу нужна была власть; в христианстве Павел нашел средство для создания всемирной тирании, для сколачивания стада... На дороге в Дамаск он понял, что распятый Мессия — это идеальное оружие для мести существующему миру. Ему была нужна догма, и он её создал».
Источник: Фридрих Ницше, трактат «Антихрист. Проклятие христианству», 1888 г.
Христианские апологеты на тезис Людеманна о «психотическом срыве, вызванном чувством вины перед Торой» отвечают, что обращение Павла на пути в Дамаск было не «исцелением от невроза», а когнитивным шоком исторического масштаба. Павел гнал христиан, потому что распятый преступник, по Торе, проклят Богом (Втор. 21:23). Но когда Павел увидел этого Распятого живым и в славе Шехины (Божьего присутствия), его картина мира рухнула. Если проклятый Богом — жив и прославлен, значит, Тора перешла в подчиненное положение по отношению к Нему. Защитники утверждают, что теология Павла — это логика человека, переосмыслившего исторический факт.
Эту позицию подтверждает и сам Павел . В Послании к Филиппийцам , вспоминая свои додамасские времена, он не оставляет психоаналитикам ни единого шанса на поиск скрытых комплексов:«...по ревности — гонитель Церкви Божией, по правде законной — непорочный» (Флп. 3:6). В его психологической структуре не было места рефлексии кающегося грешника. Он был абсолютно чист перед своей совестью фарисея.Апологеты утверждают, что письма Павла — это свидетельство здорового, структурированного разума, но пытаясь защитить Павла от диагноза Людеманна, Райт и Данн волей-неволей подыгрывают Ницше, признавая расчетливость и железную волю апостола, готового менять тактику ради успеха миссии.
Перед каким вызовом ставит нас этот раунд? Был ли Дамаск великим объективным откровением, перевернувшим здоровый и сильный ум Павла, или же Ницше прав, и перед нами — вспышка холодного политического гения, который использовал образ распятого пророка ради абсолютной метафизической власти? Пусть решит читатель.
Подводя итог этой «дискуссии» , исследователь неизбежно сталкивается с главным противоречием, которое лежит уже не в области текстологии, а в области чистой человеческой этики.Вся плеяда критиков, сошедшихся на нашей виртуальной «сцене»,— от Льва Толстого, отказавшегося от титулов и комфорта ради евангельской правды, до Фридриха Ницше, сделавшего искренность своим главным проклятием, и Герда Людеманна, потерявшего университетскую кафедру за отказ лгать в угоду догматам, — все они объединены одним качеством: это абсолютная, бескомпромиссная интеллектуальная честность. Они ищут истину, даже если она причиняет боль и ломает карьеры.И эта монолитная честность критиков сталкивается с совершенно иной этической системой, которую возвёл в абсолют сам Павел Тарсянин , оставив нам свидетельство того, как человек полностью стирает свою личность и принципы ради великой цели -«апостольского служения»:
«Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести: для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; для чуждых закона — как чуждый закона, — не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, — чтобы приобрести чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых».
Источник: Новый Завет, Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, глава 9, стихи 19–22
Ради великой цели — строительства всемирной духовной империи — Павел оказался готов методично менять обличья, теологические концепты и этические требования, противопоставив прозрачной честности Иисуса изощрённую дипломатию диаспоры. В Послании к Римлянам он проговаривается о том, в чём вероятно, его упрекали современники, заметившие это :
«И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро, как некоторые злословят нас и говорят, будто мы так учим?»
Источник: Новый Завет, Послание к Римлянам святого апостола Павла, глава 3, стих 8
Павел со всей страстью отрицал эту формулу на словах, называя её клеветой. Но вся его последующая миссионерская биография — от обмана доверчивых соплеменников в синагогах до манипуляций с обрезанием спутников ради метафизического статуса — доказывает, что на практике он стал первым великим архитектором принципа «цель оправдывает средства» в истории духа. Он создал грандиозную систему, где высшая цель навсегда оправдала земные уловки.
Перед судом человеческой совести этот спор остаётся открытым. Что выше: неудобная честность критиков, не знающая компромиссов, или готовность Павла делать «зло ради добра» ради «спасения» масс? Пусть решит читатель.